20 февраля исполняется 7 лет, как Хантер Томпсон в возрасте 67 лет закончил футбольный сезон. Отдавая дань основателю гонзо-журналистики, Kievreport предпринял попытку разобраться, насколько экранизации культовых романов Хантера Томпсона соразмерны с реальным (или тем, что принято называть реальным) Хантером, кто такой Хантер Томпсон, что такое гонзо, и вообще — wtf?

Я не могу позволить себе [быть озабоченным своим имиджем], чувак. Я бы спятил. Я даже не знаю, какой он, мой имидж. Но чувствую...он всегда ни к черту не годился. С тех пор, как я стал несовершеннолетним преступником, я обречен, я превратился в человека, идущего прямой дорогой в Ад.
(Из интервью Х.С.Т. для Rolling Stone College Papers, 1980)

В прошлом году Хантер Стоктон Томпсон снова восстал из мертвых, — воплотился перед нами на экране. На этот раз в Пуэрто-Рико, в дельте 60-х, где сходились пространства долларов и реки рома. Однако, прежде, чем мы возопим о том, что есть в «Ромовом дневнике» правда, а что — ересь, и прежде, чем мы предадим режиссера, оператора и всех продюсеров вместе с Джонни Деппом остракизму, было бы неплохо разобраться, о ком именно идет речь в данном фильме. Какую именно из сторон Хантера С. Томпсона, Доктора Богословия, Химиотерапии и Журналистики, они намереваются нам показать — Доктора (pun intended) Джекилла или Мистера Хайда? И того, и другого вместе или, может, кого-то, противоположного им обоим?

Джонни Депп во второй раз попытался воплотить на экране образ Хантера, в фильме «Ромовый дневник»

«Кого вы хотите перед собой увидеть?» — этот шизофренический вопрос постоянно задавал себе и публике сам Х.С.Т. Вынося на страницы свою личную жизнь и «весь тот бред, который сходит на похмельную голову в четыре часа утра», Томпсон выстроил перед читателем образ неуравновешенного журналиста. Его моторы работают исключительно на тяжелых наркотиках и алкоголе, говорит он исключительно на языке насилия и, что хуже всего — совсем не уважает закон.

Томпсон-персонаж переставал быть просто человеком, а превращался либо в монстра, либо в героя — в зависимости от того, какую из таблеток выбирала в тот день аудитория. Читатели хотели видеть перед собой не отстраненного писателя, а Рауля Дюка, который живет только по ночам и совершает странные поступки до самого розовоперстого рассвета. В одном из многочисленных документальных фильмов о Томпсоне, «Страх и ненависть по дороге в Голливуд» (его любимый фильм о себе, кстати), писатель удивляется, почему окружающие не могут поверить, что он может вести нормальный образ жизни. Что у него может быть жена, ребенок и тихая усадьба с павлинами. Почему окружающие не могут представить, что он может быть вежлив? А ведь, по словам Ралфа Стедмена, художника и друга Хантера, Томпсон всегда был вежлив, чем и подкупал в большом количестве стюардесс, таможенников и полицейских.

Хантер Томсон консультирует Билла Мюррея для съемок «Там, где бродят бизоны»

Насилие чаще всего проявлялось только в его словах, оружие только направлялось на окружающих, но никогда не применялось по назначению, разве что — по трагической случайности. «Наверное, единственный человек, которого он полил из газового баллончика, — вспоминает Стедмен, — был я». Нет никакого поля, усеянного трупами, нет дикого аборигена в боевой раскраске, нет и газовых дымов от разряженных в пылу какого-нибудь припадка обойм, однако обыватель упорно жаждет видеть перед собой сумасшедшего. А Голливуд, как и надлежит компании, следующей спросу, выводит перед нами желаемую карикатуру — с бокалом Bloody Mary и кривой походкой. При этом нельзя сказать, что Томпсон отказывался получать за свое сумасшествие деньги, пока ему за него платили.

Кино-дебютом Томпсона-персонажа стала картина «Там, где бродят бизоны» (1980) Арта Линсона — об отношениях журналиста и чикано-юриста Оскара Акоста. Сценарий, по словам Томпсона, «был глуп и ужасен», но в нем нашлось довольно места для забавных шляпок и оружия. Фильм стал не историей Томпсона, а, скорее, историей о Томпсоне-писателе, который провел год в самом логове Ангелов Ада, преследовал Никсона и баллотировался в шерифы. Вся характерность томпсоновского письма была при этом отфильтрована, оставался один осадок — «главный фрик звездной Америки».

Кадр из фильма «Там, где бродят бизоны»

Экранизация «Страха и отвращения в Лас Вегасе» (1996) Терри Гиллиама, хоть и подобралась ближе к сердцу гонзо, все же осталась верна зрительским симпатиям. Перед нами — Рауль Дюк, еще один человек-аттракцион. Однако при этом, кроме уже привычной странности персонажа, фильму удается раскрыть и нечто большее — тоску, надежду и разочарование в поисках Американской Мечты. Здесь Гиллиама спас сам роман, вернее, внутренний монолог автора, который режиссер пытался приручить для экранизации.

Но несмотря на все визуальное богатство, картинка все же уступает тексту: вот ты смотришь на раздолбанный номер, на красный кадиллак, на галлюцинации во плоти и крови, но все они, вместе взятые, производят гораздо меньшее впечатление, чем сам монолог, простое слово. Гиллиама подводит желание пойти на компромисс с материалом и снять последовательный сюжет в атмосфере гонзо. В результате, события зависают где-то между «объективной» реальностью и кошмаром наркомана; несвязанное повествование рвется в линейность; абсолютное внутреннее становится абсолютным внешним, что делает из персонажа абсолютно ненормального типа. «Если бы я увидел такого человека в реальной жизни, я бы, наверное, ударил его стулом», — делился своим мнением относительно игры Деппа Хантер Томпсон.

Кадр из фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»

Однако среди всего этого сумбура рождается, как ни странно, самая что ни на есть томпсоновская дилемма, тот самый шизофренический вопрос — Кто я? Если Бенисио дель Торро в роли Акосты играет вполне однозначного персонажа, то Джонни Депп временами впадает в замешательство — кого он играет — самого Томпсона или все-таки Рауля Дюка? Ход прекрасен, но затесался туда случайно, и, бесспорно, сработал бы более удачно в иной форме. Томпсон настаивал на документалистике, а Ралф Бакши, альтернативный режиссер-аниматор, уговаривал продюсеров сделать из романа анимацию в стиле иллюстраций Ралфа Стедмена, поскольку «киноверсия получилась бы все равно, что недоделанный мультфильм». Однако Лайла Набулси, подруга Томпсона, которой он передал все права на экранизацию, настояла, не смотря на уговоры Томпсона и Бакши, на киноверсии, так как это был, по ее мнению, «top-Hollywood».

Что касается самого Томпсона, то он, хоть и хвалил работу своих «имперсонаторов» — Билла Мюррея и Джонни Деппа, все же снимал с себя ответственность за результат еще во время подготовительного процесса. «Я был редактором-консультантом, — объяснял он, — то есть, бродил вокруг, стрелял из пулемета, управлял моторной лодкой». Экранизации были способом «содрать немного денег со стервятников», ведь, как-никак, Голливуд зарабатывал на нем гораздо больше, чем он сам. Так, к примеру, Томпсон продал права на экранизацию «Страха» нескольким студиям одновременно, о чем они, естественно, не подозревали.

Кадр из фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»

Чуть выше мы коснулись вопроса, немаловажного для убедительной экранизации Х.С.Т.— в чем состоит суть его стиля, гонзо? Прежде всего, это не фиксация того, что происходит перед журналистом, а непосредственное участие в истории, ее формирование, — режиссура событий и импровизация, где автор всегда остается в центре. «Мы здесь не для чертовой регаты, Ралф, мы здесь, чтобы писать историю», — так можно передать отношение между писателем и его материалом. В то же время, гонзо — это, в понимании большинства, скачок за предел нормальности, это как если ехать по горной дороге на полной скорости, в автомобиле с открытым верхом, при лунном свете и без включенных фар. Однако при этом, гонзо, не скатывается до попытки самоубийства, а остается путешествием на грани, которое ты еще можешь контролировать, но в глазах окружающих творишь полный беспредел. В конце концов, это — способ оставаться живым и мыслящим среди полнейшего безумия зомбированных масс, но никак не лифт на другую сторону рассвета.

Так что если рассматривать «Бизона» и «Страх и ненависть» с точки зрения верности стилю, они ему катастрофически не отвечают. Томпсон-Дюк остается объектом, за которым забавно наблюдать — с другой стороны клетки. В отношениях с миром он остается щепкой в водовороте, временами рефлексирующим писателем, летописцем, игрушкой судьбы, которой не хватает этого исконно американского стержня — «I and me and myself».

Кадр из фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»

А что же «Ромовый дневник»? К счастью или к несчастью, он отличается от двух предыдущих фильмов. В нем нет ни сумасшедшего писателя в цветастых майках, ни гор ЛСД, ни пистолетов. Вместо этого мы видим Томпсона в пору дозревания, все еще на пути к своему собственному стилю и своей славе — вполне человечный образ и, к тому же, почти не хромает. Он еще не легенда, но уже, к сожалению, герой. К сожалению — потому что вместо безумия Хайда нам на этот раз подают фанатизм Джекилла, — борца за права людей с острым пером вместо меча.

Отходя от формальности «Бизона» и фриковости «Страха», «Дневник», тем не менее, скатывается к идеализации, так что к середине просмотра хочется, чтобы Томпсона оставили таким, каким вытащили из архивов, — с коктейлями и в майке. Однако назвать Хантера непроходимым циником от рождения тоже было бы неверно. Он и сам признавал свой ранний идеализм, которым он, в какой-то мере, все еще жил во время написания того же «Страха и отвращения в Лас Вегасе». Однако идеализм его со временем изрядно поистерся и скрылся за более поздними высказываниями, вроде: «система оказалась более прогнившей, чем я предполагал». Так что кино-памятник Томпсону-герою, воину-романтику сквозь розовые ретро-очки режиссера Робинсона выглядит довольно неправдоподобно.

Герой Джованни Рибизи, журналист-алкоголик-сифилитик, в фильме «Ромовый дневник» оказался более убедительным воплощением гонзо. Чем бы оно ни было

Нет в «Ромовом дневнике» и оттенка гонзо, что, конечно, можно объяснить его историческим отсутствием на тот момент. Очередная экранизация превратилась в плоский роман, построенный по всем законам жанра, каковым изначальный текст уж никак не являлся. Все испортило желание поднять Томпсона на пьедестал и применить стандартный набор техники à la Hollywood. Тут вам и противостояние денег и самоотверженного нестяжательства, и красивая женщина, которая достается борющемуся за правду «аладдину», и классическая линия андердога (из грязи в князи, так сказать), и Американская Мечта во плоти. Последняя, правда, показана немного не так, как ее видел и проживал сам Х.С.Т.

Как вспоминал Ралф Стедмен, Томпсон никогда не появлялся там, где он не был центром всеобщего внимания. В экранизации «Ромового дневника» он никоим образом не находится в центре событий, да и никаких особенных примет его посещения в фильме тоже нет. Восстания из мертвых не случилось, какого-либо адекватного памятника культурному герою — тоже.

Кадр из фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»

В конце концов, снять по-томпсоновски смог бы только сам Томпсон. Тогда действительно получился бы фильм на грани, где каждый кадр, как прицел Магнума, где он все еще сидит за рулем, в самом расцвете сил, и где американский флаг, гордо и цинично, все еще вьется за красным кадиллаком.

Ольга Коваленко, Kievreport